Это страшное, страшное, страшное слово «Барневарн»

Мы уже говорили о беспределе норвежской ювенальной системы. Остаться без ребенка в Норвегии не просто, а очень просто. Чтобы разорить семью, бывает достаточно звонка соседа по дому, учителя из школы или воспитателя из детского сада. Особенно часто страдают семьи иммигрантов.

В Северном Королевстве есть даже некий государственный план, квота на изъятие детей у родителей. Районные органы опеки устраивают соревнование между собой по его выполнению. Графики, диаграммы публикуются каждый квартал — сколько детей в каком районе отобрали.

Вот статистика. В Финляндии на пять миллионов населения – 15 тысяч изъятия детей за год.
В Норвегии на пять миллионов населения изъятие – 40 тысяч! А ведь за каждой цифрой стоит семья, поруганная, осиротевшая.
О том, какие муки страданий переживают при этом родители, мы рассказывали не раз. Сегодня публикуем рассказ двух несовершеннолетних свидетелей, которые на себе испытали «сладость» норвежской ювенальной опеки.

Рассказ Олава

Сегодня Олаву Б. 32 года. В начале девяностых его, тогда совсем мальчишку, изъяли из семьи. То сентябрьское утро было последним, когда он видел маму и отца. Во время уроков к школе подкатил автомобиль, четверо дюжих мужчин из службы социальной опеки запихнули подростка в машину и увезли в другой город.

Накануне он поссорился с родителями, у подростков, в силу переходного возраста, это случается. Соседка, услышав громкий разговор, позвонила в службу опеки. Одного звонка посторонней тети оказалось достаточно, чтобы обвинить родную мать в несостоятельности ее как родителя и отобрать сына. Через год несчастная женщина умерла от тоски. Олав был ее единственным сыном, причем, долгожданным.

А самого Олава поместили в интернат для конфискованных детей Норвегии. На самом деле это был практически концлагерь для трудных подростков. Время, проведенное в этом интернате, он вспоминает как пытку.

– Меня кормили, как собаку. Сухой овес, в который иногда добавляли молоко, редко – сахар. Часто нас, детей будили среди ночи и заставляли бежать в дремучий лес, который находился рядом с нашим интернатом. Такие ночные пробежки, по мнению педагогов, приучали детей к дисциплине и беспрекословному повиновению начальству. В лесу мы должны были научиться выживать без еды, пищи и теплой одежды. Бывало, нас не выпускали из леса по недели, по две.

Однажды я вышел из леса на проселочную дорогу, на которой было много муравейников. Сотрудники Барневарна приказали, чтобы я очистил всю эту дорогу от муравьев и муравейников. Зачем это им надо было, я не понял ни тогда, ни сейчас. Муравьи покусали меня так сильно, что все тело представляло одну сплошную рану, красную, зудящую, кровоточащую. Болело все тело.

Я жил в постоянном страхе. Здесь делали с детьми все, что хотели. Били, унижали, насиловали. Здесь процветали жестокость, насилие, наркотики, грабежи, вымогательство. Я часто сидел в карцере, куда меня отправляли за каждое свободное слово, за смелость иметь собственное мнение. Начальство считало, что наличие у ребенка собственного мнения угрожает их режиму.

Повзрослев, я стал промышлять грабежами, нередко с применением насилия. Я убежден, Барневарн – это такая изощренная машина, которая знает рецепт, как обычного ребенка превратить в преступника. Знает и претворяет его в жизнь.

Рассказ Саши Фролова

Два месяца, проведенные в приемной семье, Саша не забудет никогда в жизни. Ему самому удалось спланировать свой побег. Сегодня он вместе с мамой живет в Москве.

– Люди из службы опеки приехали к школе, вызвали меня из класса и тут же запихнули в машину. Рядом уже сидел мой братик Миша. Он улыбался, ему тогда было всего четыре года и он, конечно, не понимал, что его отбирают от мамы навсегда. А я сильно плакал, но ничего не мог сделать, я был бесправен и меня никто не слушал.

Нас увезли. По дороге остановили машину на обочине. Женщина опекунша повернулась ко мне и с улыбкой сказала: вот теперь-то ты никогда не увидишь свою маму.

Услыхать такое в одиннадцать лет – это страшно. Я не могу рассказать словами, что я чувствовал. Я рыдал в голос, рвал на себе волосы, готов был выброситься из машины. Кому-то покажется, что я ненормальный, но это так страшно, когда вдруг тебя ни за что ни про что отнимают у мамы, увозят чужим людям и говорят, что это навсегда! Это был самый ужасный, самый черный момент в моей жизни. Нужно пережить такое, чтобы понять. Рассказать об этом никак не получается. Они нас просто разорвали пополам. Оторвали нас от родителей, а потом еще и друг от друга.

Нас с Мишей привезли в какой-то дом и отвели комнату, где стояла только одна кровать. И все. Голые стены. Сказали, что мы будем тут жить. Я не понимал, что дальше делать. Мне хотелось покончить с собой. Многие дети, я потом слышал, так и делали. Я рад, что выдержал тот момент и сейчас могу рассказать, чтобы об этом знал весь мир.

Мы были вместе с братом. Я заботился о нем, как мог. Это был последний мой близкий родственник, который был рядом со мной. И он был младше меня. Ему было еще тяжелее без мамы. Я все время говорили ему о маме, хотел, чтобы он помнил о ней. И это были последние дни в моей жизни, когда я его видел. Скоро его увезли к отцу (Курт и Ирина Бергсеты уже три года были в разводе, младшего сына отдали отцу-норвежцу, склонного к педофилии).

А я попал в приемную семью в другом городе, не там, где жила мама. У приемных «родителей» был огромный дом, но я жил в маленькой комнатке, передвигаться по дому мне не разрешалось.

Учебный год еще не закончился (это случилось в начале марта), но возить меня в школу, тратить на это свое время, они не хотели. Они жили своей жизнью и о нас не думали вообще. Я привык вставать рано, в этом доме я должен был тихо сидеть в своей крохотной комнатушке до 12, а то и до часу, когда «родители» наконец-то вставали. Самому готовить завтрак строго запрещалось. В два часа дня я получал свой «завтрак» — миску хлопьев с молоком. Вечером меня кормили чаем с бутербродом. Я худел на глазах.

У нас в доме соблюдался режим. Мама всегда старалась, чтобы я был занят чем-то полезным, интересным. Я занимался спортом, ходил на музыку, рисовал, читал. В этом доме книг не было вообще. Я не знал, чем себя занять, безделье еще больше сводило меня с ума.

Сначала я пытался найти с приемными «родителями» контакт, просил, чтобы они не рассказывали службам опеки, что мы с мамой можем тайно встретиться. Это сразу выводило их из себя. Они очень хотели получать ту зарплату, которую за меня получали. Но кое-что я все-таки у них выяснил. Оказалось, что у них были и другие дети, отобранные у родных родителей, как я. До меня в этом доме уже было 32 ребенка. Практически все иностранцы – из Сербии, Пакистан, Иран, Ирака.

Плакать нельзя было, когда я плакал и умолял вернуть меня маме, они грозились, что увезут меня в другой приют, где находятся сложные дети: убийцы, наркоманы, которых колют специальными лекарствами, какими-то сильными антидепрессантами. Приехали люди из органов опеки и сказали, что, если я посмею беспокоить приемных родителей, они точно меня поместим в институшон, куда помещают детей, которые очень хотят к маме. А это уже как концлагерь. В норвежском языке концлагерь и институшон – слова синонимы. Я этого очень сильно боялся. Старался держать себя в руках.

На мое счастье мне разрешили выходить из дома в город. Утром я уходил, гулял по парку, ходил в библиотеку. При этом в городе за мной постоянно следили люди из службы опеки.

Приемные «родители» показались очень жадными. Однажды я неудачно упал и сломал ногу. Они отказались купить мне костыли, отказались потратить деньги на бинт. Когда я уходил на весь день в город, мне выдавали 10 крон, этого едва хватало на стакан воды. Я познакомился с другими мальчишками и они, видя, какой я худой и вечно голодный, иногда угощали меня едой. Только так я и выживал.

При этом у них был огромный дом в Норвегии и, как я понял из разговоров, большой дом в Турции. Приемная мать нигде не работала, а мужчина работал обычным таксистом. Откуда тогда у них такие большие деньги?

Разлука с мамой все больше приводила меня в отчаяние. Я понял, что добровольно они никогда не отдадут меня ей, а мои слезы, в конце концов, приведут меня в приют, где детей колют сильными лекарствами и делают из них инвалидов. Два месяца в чужом доме, у чужих бездушных людей – это была пытка. Не могу представить, как другие дети там проводят по многу лет. Но они не могут бороться за свои права. Многие просто не выдерживали и уходили из жизни.

Я — гражданин России, я понимал, что никакого отношения к Норвегии не имею. В библиотеке стал писать письма консулу, шефу полиции Норвегии о том, что это нарушение закона, что моя мама здорова, мы любим друг друга, я хочу быть с ней, что мы не планировали побега из страны, которую считали благополучной. Но никто меня не слушал, отвечали только, что это не входит в их компетенцию, что это дело только Барневарна. Это для меня теперь самое страшное слово на свете. Это как гестапо.

Убежать – был мой единственный шанс на спасение. Добровольно меня никогда бы не вернули маме. Никто даже слушать не хотел, что мне в новом доме было очень плохо.

Мне попалась на глаза заметка о том, как польский детектив выкрал из такого же заточения польскую девочку. Я нашел в интернете его телефон, позвонил и рассказал все, что со мной случилось. Я очень сильно плакал. И он все это понял и сказал, что поможет.

Однажды утром приехала машина. Я сел и не мог поверить своим глазам – там уже сидела моя мама! Я безгранично благодарен детективу, ведь он спас меня. Я даже не представляю, что было бы со мной, если бы я там оставался навсегда.

Ирина Бергсет и ее старший сын Саша Фролов бежали из Норвегии. Они проехали пять стран, прежде, чем оказаться в России. До польской границы их везли тайком. Когда до Калининграда оставалось рукой подать, польские пограничники их задержали — Норвежские власти объявили Сашу, гражданина России, в международный розыск.

До выяснения обстоятельств по решению суда польского города Эльблонг, мать и сына поместили в патронатную семью. Там они прожили 70 дней. В это время бабушка Саши собирала огромное число справок, чтобы вызволить из плена европейской ювенальной юстиции дочь и внука. Наконец они смогли пересечь российскую границу.

Материал подготовлен Averti-R